Притча о взаимопонимании: Садовник и письмо

Однажды садовнику, служившему в уединенном поместье пришло письмо от друга.

Они давно не виделись и вот друг прислал весточку. Послание преодолело горы и реки, многие месяцы сквозь дождь и зной шло к своему адресату.

Садовник чрезвычайно обрадовался, когда получил его.

Письмо было коротким: «я поливаю цветы в саду» — гласило оно.

Садовник пришел в страшное волнение. Целыми днями бродил он по саду, как слепой, не мог думать ни о какой работе, да в общем ни о чем, кроме письма.

Он размышлял над достойным ответом. Рассказать хотелось о многом, и о многом расспросить. Донести главное, не забыть важные мелочи, передать аромат своей нынешней жизни и радость по поводу послания друга.

Несколько недель садовник писал ответ. Наконец он был готов.

«Я тоже поливаю цветы» — было написано в нем. Садовник отправил письмо в долгое путешествие и, довольный, вернулся к своим повседневным делам.
Поделись
с друзьями!
487
1
43
5 дней
РЕКЛАМА

Красивые ракушки - морские сокровища

Удивительные фотографии морских ракушек для вашего вдохновения.
Поделись
с друзьями!
443
0
10
5 дней

«Мы будем?» — короткометражка о слепом мальчике

История основана на реальных событиях жизни математика Льва Семёновича Понтрягина (21 августа 1908 — 3 мая 1988).
Мы будем
По идее, такая трагедия могла бы перечеркнуть судьбу любого человека, но процитируем здесь режиссера фильма: «Неравнодушие окружающих ребенка людей позволило ему стать тем, кем он стал. Тепло, добро, искреннее участие творят чудеса. Тем и цепляет эта история. Собственно, фильм не столько про Льва Семеновича, сколько про его учителя, который влюбил его в математику, про друзей, которые прошли с ним путь школы и университета, про маму, которая смогла вселить в сына уверенность, что все возможно».

Главную роль в жизни ученого, как уже было сказано, сыграла его мать. Татьяна Понтрягина буквально посвятила себя сыну. Без образования, она вместе со Львом взялась за изучение математики, вместе с ним прошла подготовку к поступлению в университет, а затем и университетскую программу, выучила немецкий и английский языки.

Разумеется, Понтрягин добивается столь значительных результатов не только благодаря своей матери. Его пытливый ум, устремленность и стойкий характер сыграли немаловажную роль.

Лишь одно воспоминание одногруппника может многое о нем рассказать:

«Идет лекция профессора Николая Николаевича Бухгольца, все слушают не очень внимательно, вдруг голос Понтрягина: „Профессор, вы ошиблись на чертеже!“ Оказывается, он, будучи слепым, „слышал“ расстановку букв на чертеже и понял, что там не все в порядке».

Этому выдающемуся человеку ничего не помешало, благодаря своему упорству он получил высшее математическое образование и всю жизнь успешно занимался любимым делом - наукой. Достойно восхищения!
Поделись
с друзьями!
589
3
11
6 дней

Повесть о женщине из другого времени

Я нечасто видел слезы моих друзей. Мальчики ведь плачут в одиночестве или перед девочками (футболисты не в счет, им все можно). При других мальчиках мы плачем редко, и только когда уж совсем плохо.

Тем острее врезались в память слезы моего друга, внезапно появившиеся в его глазах, когда мы ехали в Москву, и я налил себе томатный сок.

Теперь перейдем к изложению сути дела, веселой и поучительной.

В юности у меня было много разных компаний, они переплетались телами или делами, постоянно появлялись и исчезали новые люди. Молодые души жили, словно в блендере. Одним из таких друзей, взявшихся ниоткуда, был Семен. Разгильдяй из хорошей ленинградской семьи. То и другое было обязательным условием попадания в наш социум. Не сказать, чтобы мы иных «не брали», отнюдь, просто наши пути не пересекались. В 90-е разгильдяи из плохих семей уходили в ОПГ, либо просто скользили по пролетарской наклонной, а НЕразгильдяи из хороших семей либо создавали бизнесы, либо скользили по научной наклонной, кстати, чаще всего в том же финансовом направлении, что и пролетарии.

Мы же, этакая позолоченная молодежь, прожигали жизнь, зная, что генетика и семейные запасы never let us down. Семен, надо сказать, пытался что-то делать, работал переводчиком, приторговывал какими-то золотыми изделиями, иногда «бомбил» на отцовской машине. Он был очень старательным, честным и сострадающим, что в те времена едва ли было конкурентным преимуществом. Помню, сколько мы ни занимались извозом, обязательно находились пассажиры, с которыми Сеня разбалтывался и денег потом не брал. И еще он был очень привязан к родне, с которой познакомил и меня. Семьи у нас были похожи.

Молодые родители, тщетно пытавшиеся найти себя в лихом постсоциализме, и старшее поколение, чья роль вырастала неизмеримо в смутное время распада СССР. Эти стальные люди, родившиеся в России в начале ХХ века и выжившие в его кровавых водах, стали несущими стенами в каждой семье. Они справедливо считали, что внуков доверять детям нельзя, так как ребенок не может воспитать ребенка. В итоге, в семье чаще всего оказывались бабушки/дедушки и два поколения одинаково неразумных детей.

Бабушку Семена звали Лидия Львовна. Есть несущие стены, в которых можно прорубить арку, но об Лидию Львовну затупился бы любой перфоратор. В момент нашей встречи ей было к восьмидесяти, ровесница так сказать Октября, презиравшая этот самый Октябрь всей душой, но считавшая ниже своего достоинства и разума с ним бороться. Она была аристократка без аристократических корней, хотя и пролетариат, и крестьянство ее генеалогическое древо обошли. В жилах местами виднелись следы Моисея, о чем Лидия Львовна говорила так: «В любом приличном человеке должна быть еврейская кровь, но не больше, чем булки в котлетах». Она была крепка здоровьем и настолько в здравом уме, что у некоторых это вызывало классовую ненависть.

Час беседы с Лидией Львовной заменял год в университете с точки зрения знаний энциклопедических и был бесценен с точки зрения знания жизни. Чувство собственного достоинства соперничало в ней лишь с тяжестью характера и беспощадностью сарказма. Еще она была весьма состоятельна, проживала одна в двухкомнатной квартире на Рылеева и часто уезжала на дачу, что, безусловно, для нас с Семеном было важнее всего остального. Секс в машине нравился не всем, а секс в хорошей квартире — почти всем. Мы с Семеном секс любили, и он отвечал нам взаимностью, посылая различных барышень для кратко- и средне-срочных отношений. Кроме того, Лидия Львовна всегда была источником пропитания, иногда денег и немногим чаще — хорошего коньяка. Она все понимала и считала сей оброк не больно тягостным, к тому же любила внука, а любить она умела. Это, кстати, не все могут себе позволить. Боятся. Бабушка Лида не боялась ничего. Гордая, независимая, с прекрасным вкусом и безупречными манерами, с ухоженными руками, скромными, но дорогими украшениями, она до сих пор является для меня примером того, какой должна быть женщина в любом возрасте.

Цитатник этой женщины можно было бы издавать, но мы, болваны, запомнили не так много:

«Докторская диссертация в голове не дает право женщине эту голову не мыть». Мы с Семеном соглашались.

«Деньги полезны в старости и вредны в юности». Мы с Семеном не соглашались.

«Мужчина не может жить только без той женщины, которая может жить без него». Мы с Семеном не имели четкой позиции.

«Сеня, ты пропал на две недели, этого даже Зощенко себе не позволял» (писатель, я так понимаю, в свое время проявлял к Лидии Львовне интерес).

«Бабушка, а почему ты сама мне не могла позвонить?» — пытался отбояриться Семен.

«Я и Зощенко не навязывалась, а тебе, оболтусу, уж подавно не собираюсь. Тем более, у тебя все равно кончатся деньги и ты придешь, но будешь чувствовать себя неблагодарной свиньей. Радость не великая, но все же». Семен чуть ли не на руке себе чернилами писал: «позвонить бабушке», но все равно забывал, и его, как и меня, кстати, друзья называли «бабушкозависимый».

«Я знаю, что здесь происходит, когда меня нет, но если я хоть раз обнаружу этому доказательства, ваш дом свиданий закроется на бесконечное проветривание». Именно у Лидии Львовны я обрел навыки высококлассной уборщицы. Потеря такого будуара была бы для нас катастрофой.

«Значит так. В этой квартире единовременно может находиться только одна кроличья пара. Моя комната неприкосновенна. И кстати, запомните еще вот что: судя по вашему поведению, в зрелом возрасте у вас будут сложности с верностью. Так вот, спать с любовницей на кровати жены может только вконец опустившийся неудачник. Считайте, что моя кровать, это ваше будущее семейное ложе». Семен при своем полном разгильдяйстве и цинизме защищал бабушкину комнату, как деньги от хулиганов, то есть всеми возможными способами. Эта принципиальность стоила ему дружбы с одним товарищем, но внушила уважение всем оставшимся.

«Сеня, единственное, что ты должен беречь,— это здоровье. Болеть дорого, и, поверь мне, денег у тебя не будет никогда». Бабушка не ошиблась. К сожалению…

«Сеня становится похож лицом на мать, а характером на отца. Лучше бы наоборот». Эту фразу Лидия Львовна произнесла в присутствии обоих родителей Семена. Тетя Лена взглядом прожгла свекровь насквозь. Дядя Леша флегматично поинтересовался: «А чем тебе Ленкино лицо не нравится?» — и стал разглядывать жену, как будто и правда засомневался. Проезд по его характеру остался незамеченным. «Ленино лицо мне очень нравится, но оно совершенно не идет мужчине, как и твой характер»,— Лидия Львовна либо и правда имела в виду то, что сказала, либо пожалела невестку.

«Я с тетей Таней иду в филармонию. С ней будет ее внучка. Прекрасная девушка, ты можешь меня встретить и познакомиться с ней. Мне кажется, она захочет подобрать тебя, когда ты будешь никому не нужен». Внучка тети Тани подобрала другого. И как подобрала!

«Хорошая невестка — бывшая невестка». Вместе со свидетельством о разводе бывшие жены Сениного отца получали уведомление о наконец свалившейся на них любви бывшей уже свекрови.

«Семен, если ты говоришь девушке, что любишь ее, только ради того, чтобы затащить в постель, ты не просто мерзавец, ты малодушный и бездарный мерзавец». Надо сказать, этот урок мы усвоили. Ну, по крайней мере я — точно. Честность и открытость в помыслах всегда была залогом спокойного сна, быстрого решения противоположной стороны и дружеских отношений в дальнейшем, независимо от наличия эротической составляющей.

«Эх мальчики… в старости может быть либо плохо, либо очень плохо. Хорошо в старости быть не может…»

Впоследствии я встречал немало относительно счастливых пожилых людей и не меньше несчастных молодых. Мне кажется, люди изначально живут в одном возрасте, и когда их личностный возраст совпадает с биологическим, они счастливы. Смотришь на Джаггера — ему всегда двадцать пять. А сколько тридцатилетних, в которых жизненной силы едва на семьдесят? Скучные, брюзжащие, потухшие. Лидия Львовна, как мне кажется, была счастлива лет в тридцать пять — сорок, в том чудном возрасте, когда женщина еще прекрасна, но уже мудра, еще ищет кого-то, но уже может жить одна.

Случилось так, что мне однажды не повезло (точнее, повезло) и я имел счастье общаться с Лидией Львовной в совершенно неожиданных обстоятельствах.

А начиналось все весьма прозаично. Я был отставлен своей пассией, пребывал в тоске и лечился загулом. Из всего инструментария, необходимого для этого, постоянно у меня имелось только желание. Однако иногда мне удавалось так впиться в какую-нибудь сокурсницу или подругу сокурсницы, что появлялся повод попросить у Сени ключи от бабушкиных апартаментов. По проверенной информации, Лидия Львовна должна была уехать на дачу. С ключами в кармане и похотью в голове я пригласил девушку якобы в кино. Встретились мы часа за два до сеанса, и мой коварный план был таков: сказать, что бабушка просила зайти проверить, выключила ли она утюг, предложить чаю, а потом неожиданно напасть. С девушкой мы один раз страстно целовались в подъезде и, судя по реакции на мои уже тогда распустившиеся руки, шансы на победу были велики.

Знакомить подругу со своими родственниками я не собирался, и поэтому представить апартаменты Лидии Львовны квартирой моей собственной бабушки не представлялось мне такой уж проблемой. Фотографию Семена я планировал убрать заранее, но, естественно, опоздал и поэтому придумал историю о неслыханной любви бабули к моему другу, совместных каникулах и до слез трогательной карточке, которую я сам сделал, и поэтому меня на ней нет. Селфи тогда не существовало.

Все шло по плану. Подруга так распереживалась насчет утюга, что я еле успевал бежать за ней. Мне вот интересно, если нас создали по образу и подобию, значит, Бог тоже когда-то был молод и вот так бежал по небу… В общем, лестница была взята штурмом с остановками на поцелуи. Конечно, эти юношеские страхи (а вдруг не согласится) заставляют нас так торопиться, что иногда именно спешка все и разрушает. С губами в губах, я стал дрожащими руками пытаться запихать ключ в замочную скважину. Ключ не запихивался. «Хорошее начало» — всплыл в памяти классический каламбур.

— Дай я сама! — Моя любимая женская фраза. Зацелованная девушка нежно вставила ключ, повернула и… дом взорвался. Точнее, взорвался весь мир.

— Кто там? — спросила Лидия Львовна.

— Это Саша,— ответил из космоса совершенно чужой мне голос.

После этого дверь открылась. Не знаю, что случилось в моих мозгах, но экспромт я выдал занятный.

— Бабуль, привет, а мы зашли проверить утюг, как ты просила.

До сих пор не могу понять, как у меня хватило наглости на такой ход. Знаете, у интеллигенции есть прекрасное понятие «неудобно перед…». Объяснить его другой касте невозможно. Речь не о грубости или хамстве в чей-то адрес и даже не об ущемлении интересов. Это какое-то странное переживание, что подумает или почувствует другой человек, если ты сотворишь нечто, что, как тебе кажется, не соответствует его представлениям о мировой гармонии. Очень часто те, перед кем нам неудобно, искренне удивились бы, узнай они о наших метаниях.

Мне было крайне неудобно перед юной подружкой за то, что я привел ее в чужой дом с очевидной целью. И это чувство победило «неудобство» перед Лидией Львовной.

Думала она ровно секунду. Улыбнувшись уголками глаз, «дама» вступила в игру:

— Спасибо, но, видишь ли, я на дачу не поехала — чувствую себя не очень хорошо, проходите, чаю выпьете.

— Знакомьтесь, это… — со страху я забыл имя девушки. То есть совсем. Такое до сих пор иногда со мной происходит. Я могу неожиданно забыть имя достаточно близкого мне человека. Это ужасно, но именно тогда я придумал выход из столь затруднительного положения.

Я неожиданно полез в карман за телефоном (тогда только появились Эриксоны небольшого размера), сделав вид, что мне позвонили.

— Извините, я отвечу,— и, изображая разговор по телефону, стал внимательно слушать, как моя девушка представляется моей «бабушке».

— Катя.

— Лидия Львовна. Проходите, пожалуйста.

Я тут же закончил псевдоразговор, и мы прошли на кухню. Я бы даже сказал кухоньку, тесную и неудобную, с окном, выходящим на стену противоположного дома, но это была, пожалуй, лучшая кухня в Петербурге. У многих вся жизнь похожа на такую кухню, несмотря на наличие пентхаузов и вилл.

— Катя, чай будете?

Лидия Львовна учила ко всем обращаться на «вы», особенно к младшим и к обслуживающему персоналу. Помню ее лекцию:

— Когда-нибудь у тебя будет водитель. Так вот, всегда, я повторяю ВСЕГДА, будь с ним на Вы, даже если он твой ровесник и работает у тебя десять лет. «Вы» — это броня, за которой можно спрятаться от жлобства и хамства.

Лидия Львовна достала чашки, поставила их на блюдца, также достала молочник, заварной чайник, серебряные ложки, положила малиновое варенье в хрустальную вазочку. Так Лидия Львовна пила чай всегда. В этом не было надуманности или вычурности. Для нее это было так же естественно, как говорить «здравствуйте», а не «здрасьте», не ходить по дому в халате и посещать врачей, имея при себе небольшой презент.

Катины глаза приняли форму блюдец. Она тут же пошла мыть руки.

— Э-э-эх, Сашка, ты даже имени ее не помнишь… — Лидия Львовна тепло и с какой-то печалью посмотрела на меня.

— Спасибо вам большое… простите, я не знал, что делать.

— Не переживай, я понимаю, ты же воспитанный мальчик, неудобно перед девушкой, она еще молоденькая, должна соблюдать приличия и по чужим квартирам не ходить.

— Имя я случайно забыл, честное слово.

— А что с Ксеней? — Как я уже сказал, я недавно расстался со своей девушкой. Мы встречались несколько лет и часто бывали в гостях, в том числе у Лидии Львовны.

— Ну, если честно, она меня бросила.

— Жаль, хорошая девушка, хотя я понимала, что все этим кончится.

— Почему? — Ксеню я любил и разрыв переживал достаточно тяжело.

— Понимаешь, ей не очень важны хорошие и даже уникальные качества, составляющие основу твоей личности, а принимать твои недостатки, которые являются обратной стороной этих качеств,— она не готова.

Честно скажу, я тогда не понял, о чем она говорит, и потом еще долго пытался изменить в людях какие-то черты характера, не сознавая, что именно они являются неотъемлемым приданым к восхищавшим меня добродетелям.

Вдруг по лицу Лидии Львовны пробежала тревога:

— Сашенька, ты только с Сеней продолжай дружить, он хороший парень, добрый, но нет в нем ярости, а она должна быть у мужчины, хотя бы иногда. Я очень за него волнуюсь. Присмотришь за ним? У тебя все в жизни получится, а у него нет, пусть хоть друзья достойные рядом будут. Обещаешь?

Я впервые видел какую-то беспомощность во взгляде этой сильнейшей из всех знакомых мне женщин. Самая большая плата за счастье любить кого-то — это неизбежная боль от бессилия помочь. Рано или поздно это обязательно случается.

Катя вернулась из ванной комнаты, мы выпили крепко заваренного чая, поговорили о чем-то и ушли.

Через неделю Лидия Львовна умерла во сне. Сеня так и не успел к ней заехать, потому что мы опять куда-то умотали на выходные.

Месяца через два мы поехали с ним в Москву. «Красная стрела», купе, целое приключение для двух оболтусов. В нашу келью заглянул буфетчик, и я попросил к водке, припасенной заранее, томатного сока.

Открыл, налил полный стакан и взглянул на Сеню. Он смотрел на мой сок и плакал. Ну, точнее, слезы остановились прямо на краю глаз и вот-вот должны были «прорвать плотину».

— Сенька, что случилось?

— Бабушка. Она всегда просила покупать ей томатный сок.

Сеня отвернулся, потому что мальчики не плачут при мальчиках. Через несколько минут, когда он вновь посмотрел на меня, это уже был другой Сеня. Совсем другой. Старее и старше. Светлый, но уже не такой яркий. Его лицо было похоже на песок, который только что окатила волна. Бабушка ушла, и он, наконец, в это поверил, как и в то, что больше никто и никогда не будет любить его так.

Тогда я понял, что, когда умирает близкий человек, мы в одну секунду испытываем боль, равную всему теплу, какое получили от него за бесчисленные мгновения жизни рядом.

Некие космические весы выравниваются. И Бог, и физики спокойны.

Автор: Александр Цыпкин
Источник: tsypkin.com
Поделись
с друзьями!
2257
12
166
10 дней

Фотографии детей с родителями ... в дикой и не очень природе

Есть ли что-то более нежное и уютное, чем теплые руки родителей? В данной подборке не совсем руки, у большинства, все-таки лапы, но тем не менее, фотографии отлично передают настроение.
Поделись
с друзьями!
1717
3
61
12 дней

Поезд в тоннеле. Притча.

Это не совсем притча, но текст чем-то «трогает за душу» и заставляет задуматься…
Поезд остановился прямо в тоннеле. Причем первый вагон уже вышел из тоннеля, а последний еще не вошел. Неожиданная остановка огорчила всех, кроме пассажира из последнего вагона. И не потому, что в его вагоне было светлей, чем в других, а потому, что недалеко от тоннеля жил его отец.

Каждый отпуск проезжал пассажир через этот тоннель, но отца не видел уже много лет, так как остановки здесь поезд не делал. Пассажир высунулся из окошка и окликнул проводника, который разгуливал вдоль поезда:

— Что случилось?
— Да при выходе из тоннеля рельс лопнул.
— А скоро поедем?
— Да не раньше, чем через четыре часа, – сказал проводник и двинулся обратно, на другой конец тоннеля.

Прямо напротив последнего вагона находилась телефонная будка. Пассажир сошел с поезда и позвонил отцу. Ему ответили, что отец на работе, и дали номер рабочего телефона. Пассажир позвонил на работу.

— Сынок?! – почему-то сразу узнал его отец.
— Я, батя! На целых четыре часа.
— Какая жалость, – расстроился отец. – У меня до конца работы как раз четыре часа.
— А нельзя отпроситься? — Нельзя, – ответил отец. – Работа срочная. Ну да я что-нибудь придумаю.

Пассажир повесил трубку. Проводник как раз возвращался из тоннеля.

— Едем через два часа, – объявил он.

— Как через два?! – ахнул пассажир.

– Вы же обещали: через четыре! — Так ремонтник думал: за четыре отремонтирует, а теперь говорит: за два, – объяснил проводник и двинулся обратно, на другой конец тоннеля.

Пассажир бросился к телефону:

— Отец! Тут, понимаешь, какое дело: не четыре часа у меня, а два! — Какая досада! – огорчился отец.

– Ну да ничего, поднажму маленько – может, за час управлюсь. Пассажир повесил трубку.

Из тоннеля, насвистывая, вышел проводник:

— Такой ремонтник попался хороший! За час, говорит, сделаю!

Пассажир бросился к телефону:

— Отец! Извиняй! Не два часа у меня, а час!

— Вот незадача-то! – приуныл отец. – В полчаса я, конечно, не уложусь.

Пассажир повесил трубку. Из тоннеля как раз возвращался проводник:

— Ну, анекдот! Там работы, оказывается, на полчаса.

— Что ж он голову-то морочит?! – закричал пассажир и бросился к телефону. – Отец! А за десять минут не сделаешь?

— Сделаю, сынок! Костьми лягу, но сделаю! Пассажир повесил трубку. Из тоннеля, играя прутиком, вышел проводник:

— Ну и трепач этот ремонтник! “Столько работы, столько работы!” А там делов-то на десять минут.

— Вот гад! – прошептал пассажир и набрал номер. – Отец, слышь? Ничего у нас не выйдет. Там гад один обещал стоянку четыре часа, а теперь говорит: десять минут.

— Действительно – гад, – согласился отец.

– Ну да не отчаивайся: сейчас кончу!

— Все по вагонам! – донесся из тоннеля голос проводника.
— Прощай, отец! – крикнул пассажир.
– Не дали нам с тобой встретиться!
— Погоди, сынок! – шумно дыша, закричал отец. – Я уже освободился! Не вешай трубку!

Но пассажир уже вскочил в вагон. При выезде из тоннеля он заметил будку путевого обходчика, а в ее окне – старика. Он вытирал кепкой мокрое лицо и радостно кричал в телефонную трубку:

— Освободился я, сынок! Освободился!

Но стук колес заглушал его слова…
Источник: elims.org.ua
Поделись
с друзьями!
1542
11
84
12 дней

Влюблен в жизнь по собственному желанию...

Однажды крылатый небесный клерк в бухгалтерских нарукавниках спросит сурово: «В каких отношениях вы состоите с вашей жизнью?» Что тут ответишь… «Я работаю на нее», «Мы соседи», «Привязалась и таскается следом!», «Не знаю, мне ее дали». И лишь немногие честно скажут: «Я люблю ее».

Да и кто в наши времена мотивационных семинаров, психологических тренингов и прочей так и не найденной Шамбалы беззаветно любит жизнь? Это же вроде о тех, кто на Эверест, или в Корпус мира, или пешком вокруг света, или хотя бы в прорубь строго перед завтраком.

Обычному, усредненному статистикой человеку положено-де жизнью быть недовольным и пытаться наладить с ней отношения, пока смерть не разлучит их.

Время безусловной любви к жизни, когда вхрупываешься в каждый день с упоением и счастьем, обычно заканчивается вместе с детством. Потом, если повезет, наступает романтический период, полный грез и пылких клятв. Жизнь кажется прекрасной незнакомкой, которая никогда тебя не покинет. И только «прожив» с ней бок о бок лет эдак сорок, начинаются обычные для долгих отношений жалобы, упреки и разочарования.
Жизнь обманула. Обещала стать особенной, не такой, как у всех. А теперь поглядите на нее! Ходит по дому в байковом халате, окружает подлецами и хамами, не исполняет желаний, да и вообще — скучна и безрадостна.

Носит человек в душе недоумение и обиду на жизнь: «Раньше славная была, нежная, а превратилась в такую жабу, что, как ни целуй, в принцессу не обернется!» И не думает этот человек, что сам давно превратился в брюзгу и зануду, собирает подтяжки для носков и коротает вечера с таблицами Спортлото. Не помышляя даже стать волевым, смелым и сопереживающим. Для другой жизни, может, и постарался бы, а для этой, неказистой, — чего надрываться?

Не замечает этот человек, что перестал улыбаться своей жизни и благодарить ее за пустяки, за малость и просто так. Не гордится ею и жалуется на нее всем вокруг. Судит о ней по ее дарам и проклинает за неудачи и несбывшиеся мечты. Изменяет ей, желая другую, и грозится расстаться с ней за боль, которой жизнь лечит его душу.

Забыл человек, что даже от мимолетного, восхищенного «Какая же ты у меня красавица!» жизнь расцветает, хихикает глупо и светится счастьем. Назовет ее жестокой и несправедливой, а она — в слезы. А обрадуется ей с самого утра — она весь день печет что-то, хлопочет. Забыл, что стоит довериться ее мудрости, и жизнь сразу воспрянет духом. Не слышит, что с каждым ударом его сердца она шепчет ему: «Ничего не бойся, мой дуралей, ведь я пока с тобой». Не замечает человек, как жизнь терпеливо ждет, когда он станет ей единомышленником, другом, когда он поверит в нее и полюбит несмотря ни на что.

Вероника Исаева
Поделись
с друзьями!
1495
10
39
12 дней